Н. Е. Врангель: "В России все возможно, но сделать при этом практически ничего нельзя "

Привожу две выписки из книги Н.Е. Врангеля "От крепостного права до большевиков"

1)"Мне пришло в голову, что я мог бы использовать это время, чтобы осмотреть окружающую местность. И я отправился в дорогу.
Во время этой поездки я в первый раз увидел, насколько лучше, благодаря климату и почве, живут крестьяне на юге. Тем не менее их жизнь могла бы быть еще лучше, если бы не лень и общая отсталость.
Земельные участки были нарезаны таким же первобытным способом, как и во времена Владимира Красное Солнышко. Поля не чередовались. Их по-настоящему не вспахивали, но слегка взрыхляли поверхность плугами времен Ноева потопа. Нетрудно было предвидеть, что рано или поздно земля пропадет. В некоторых местах не выращивали даже дынь. Арбузы, столь ценимые украинцами и почитаемые ими совершенно необходимыми для жизни, привозились из других областей.
— Почему вы сами не выращиваете арбузы? — спросил я.
— Мы никогда этим не занимались, не привыкли.
— Но ведь никаких специальных знаний для этого не нужно, и это недорого.
— Точно, что недорого, но Бог знает почему, а мы их не выращиваем.
— Попробуйте.
В ответ на это крестьяне обычно усмехались:
— Над нами люди смеяться будут. Не выращивали никогда.
Еще хуже обстояли дела с помещичьими землями. После отмены крепостного права большинство помещичьих земель пришло в полный упадок. Во многих поместьях вообще ничего не выращивали. Для покрытия ежедневных нужд распродали все, что могли, перестали разводить скот, но делали зато все мыслимое, чтобы по возможности поддерживать прежний образ жизни. Местность эта очень богатая. Под необрабатываемой землей находились залежи угля и минералов, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы начать разрабатывать их. Повсеместно слышал я жалобы от дворян, что, мол, это по вине правительства оказались они в таком бедственном положении и поэтому правительство обязано поддерживать дворянство. Свои последние деньги они часто тратили на писание и пересылку разных прошений. Они даже иногда поговаривали, что единственная их надежда на выживание — продать уголь иностранцам, но продавать его они собирались за какие-то баснословные деньги. Поэтому, когда покупатели являлись, цена выставлялась такая, что те только плечами пожимали. При этом надо заметить, что со своей стороны правительство делало все, чтобы подавить любую инициативу. Людей энергичных и деятельных мне довелось встречать немало, но сделать этим людям ничего не удавалось. Любой их шаг требовал такой массы специальных разрешений, был связан с преодолением такого числа формальных препятствий, что, как правило, энергия оказывалась на исходе прежде, чем они добивались разрешения на настоящую деятельность. Еще труднее было создать кооперацию. Чтобы получить на это одобрение правительства, необходимы были средства и поддержка влиятельных людей «наверху». Даже когда в наличии оказывалось и то и другое, это не всегда помогало, но к данной теме я еще вернусь. Одним словом, путешествие это подействовало на меня самым удручающим образом. В России все возможно, но сделать при этом практически ничего нельзя."


2) "Мы все свои невзгоды, как на политической, так и экономической почве, склонны объяснять коварством и происками других народов и, невзирая на уроки прошлого, не хотим понять, что эти невзгоды происходят исключительно от нашей собственной лени и неподвижности. Так было и в данном случае. Вся промышленная жизнь Юга возникла только благодаря иностранной предприимчивости, только благодаря иностранным капиталам, и, конечно, сливки со всех предприятий сняли не мы, а они. Только мукомольная и сахарная промышленность осталась в русских руках, и то не коренных, а евреев, за исключением Терещенко 2*и Харитоненко 3*, которые буквально из нищих стали владельцами капиталов, исчислявшихся в десятках миллионов рублей.
То же самое уже к концу столетия повторилось и в Баку. О существовании там невероятно богатых залежей нефти было известно давно, и уже в 50-х годах один из редко предприимчивых русских людей, Кокорев 4*, взялся было за это дело. Но, невзирая на то что имя его гремело в торговом мире, ни компанионов, ни денег ему не удалось найти, и в итоге опять же вся нефтяная промышленность очутилась в руках у иностранцев..."

Воспоминания о войне Николая Никулина - грубая ошибка тонкого искусствоведа

Прочитал воспоминания о войне Николая Никулина. Страшная и неоднозначная, я бы сказал неровная книга.
С одной стороны личные воспоминания, с другой воспоминания по рассказам других людей. От последних веет выдумкой, надуманностью, имеющей лишь одну цель - дискредитировать советский строй. А по сему - не являеются правдой. К таковым можно отнести воспоминания о маршале Жукове, чем-то перекликающиеся с воспоминаниями Микояна о Сталине на фронте - блеф и выдумка.

Но вот, что показалось самым страшным:
" Войска тем временем перешли границу Германии. Теперь война повернулась ко мне еще одной неожиданной стороной. Казалось, все испытано: смерть, голод, обстрелы, непосильная работа, холод. Так ведь нет! Было еще нечто очень страшное, почти раздавившее меня. Накануне перехода на территорию Рейха, в войска приехали агитаторы. Некоторые в больших чинах.
— Смерть за смерть!!! Кровь за кровь!!! Не забудем!!! Не простим!!! Отомстим!!! — и так далее…
До этого основательно постарался Эренбург, чьи трескучие, хлесткие статьи все читали: «Папа, убей немца!» И получился нацизм наоборот. Правда, те безобразничали по плану: сеть гетто, сеть лагерей. Учет и составление списков награбленного. Реестр наказаний, плановые расстрелы и т. д. У нас все пошло стихийно, по-славянски. Бей, ребята, жги, глуши! Порти ихних баб! Да еще перед наступлением обильно снабдили войска водкой. И пошло, и пошло! Пострадали, как всегда, невинные. Бонзы, как всегда, удрали… …"

Т.е. господин Никулин, будучи известным искусствоведом Эрмитажа, очевидно не понимает, что стихийный погром не так страшен, как спланированный. Да, не так грешен и более оправдан с чисто психологической и человеческой точки зрения. Выходит, что спланированное, организованное убийство для Никулина менее страшно, чем стихийное, вызванное, между прочим свежими воспоминаниями русских солдат о зверствах нацистов на русской земле. Да, даже по закону за организованную преступность больше срок дают. Может быть Никулин, не потерявший родных на фронте, не потерявший дома не совсем проникся горем солдат, потерявших своих родных и дома, но странно, что это не понимает тонкий искусствовед в конце своей жизни. Странно и страшно.

Клод Лелюш о поездке в СССР в 50-е годы

Один из самых известных эпизодов вашей биографии — поездка в СССР в 1950-х и съемки спрятанной в рукаве камерой. Можете рассказать, как на вас повлиял этот опыт и то, что вы увидели в России?


Мне было 20 лет, и я еще смотрел на все вокруг невинными, наивными глазами. Тогда я только вернулся из путешествия по Америке. Наверное, не нужно рассказывать, насколько разными тогда были Америка и Россия и как они противопоставлялись. И я решил, что мне необходимо понять, почему эти две страны, два народа так сильно друг друга ненавидят. А как это сделать, не увидев их собственными глазами? Америкой я был сильно разочарован. Они слишком сильно любят деньги! Даже судят других людей по тому, сколько у них денег. Путешествие в Россию было куда счастливее и вернуло мне веру в человечество, которую в Америке я растерял. Если бы мне пришлось тогда выбирать, где жить — в России или Америке — я бы точно выбрал Россию. Я очень многое в той поездке увидел и узнал — и это не считая прекрасного советского кино, которое я для себя тогда открыл и которое очень на меня повлияло, особенно Михаил Калатозов. Но главное, я понял, что для русских сердце важнее кошелька. Это навсегда расположило меня к вашему народу. При этом я счастлив, что родился французом, — золотая середина всегда нравилась мне больше любых крайностей, а Франция как раз во многих смыслах находится посередине между Россией и Америкой. Франция дала мне все — в первую очередь, свободу снимать такое кино, какое я хочу. Никогда бы не смог снять фильм в Америке — там всем правят продюсеры и кассовые сборы. Я же привык сам принимать все ключевые решения — и исходить в них из чувств, а не из расчета.

Идеологическая полуправда в наши дни

В сети на "тоталитарных", просоветских форумах пишут о Данииле Хармсе, о том, что он симулировал шизофрению, чтобы не попасть на фронт.
Таким образом, читателей убеждают в правильности, а может быть даже и непогрешимости сталинских репрессий известных деятелей культуры СССР.

А почему бы не написать о "стремлении" попасть на фронт писателя Николая Вирты, лауреате 4-х сталинских премий?
Из дневника К.И. Чуковского:

"Если бы не Николай Вирта, я застрял бы в толпе и никуда не уехал бы. Мария Борисовна привезла вещи в машине, но я не мог найти ни вещей, ни машины. Но недаром Вирта был смолоду репортером и разъездным администратором каких-то провинц. театров. Напористость, находчивость, пронырливость доходят у него до гениальности. Надев орден, он прошел к начальнику вокзала и сказал, что сопровождает члена правительства, имя к-рого не имеет права назвать, и что он требует, чтобы нас пропустили правительственным ходом. Ничего этого я не знал (за «члена правительства» он выдал меня) и с изумлением увидел, как передо мною и моими носильщиками раскрываются все двери. Вообще Вирта — человек потрясающей житейской пройдошливости. Отъехав от Москвы верст на тысячу, он навинтил себе на воротник еще одну шпалу и сам произвел себя в подполковники. Не зная, что всем писателям будет предложено вечером 14/Х уехать из Москвы, он утром того же дня уговаривал при мне Афиногенова (у здания ЦК), чтобы тот помог ему удрать из М-вы (он военнообязанный). Аф. говорил:
— Но пойми же, Коля, это невозможно. Ты — военнообязанный. Лозовский включил тебя в список ближайших сотрудников Информбюро.
— Ну, Саша, ну, устрой как-нибудь... А я за то обещаю тебе, что я буду ухаживать в дороге за Ант. Вас. и Дженни. Ну, скажи, что у меня жена беременна и что я должен ее сопровождать.
(Жена у него отнюдь не беременна.)
В дороге он на станциях выхлопатывал хлеб для таинственного чл. правительства, коего он якобы сопровождал.
"

Корень всех наших бед сто лет назад

Несмотря на то, что в России 128 миллионов жителей, а США только 76 миллионов, т.е. чуть ли не в два раза менее, число тех жителей,
которые кормят остальных, их блюдут и составляют истинную силу страны, у нас и в США почти одно и то же и близко к 30 миллионам, что составляет для России менее 24% всех жителей,
а для Штатов более 38%. Вот где надо искать корень всех наших бед и всей нашей бедности. Свобода совмещается удобно с трудом и особенно ему-то и надобна. Никакие законы, самые наилиберальнейшие, ничего для страны не сделают, если надобность, примеры и рост сознательной разумности не внушат потребности и любви к труду. Знаю, что ни строгости, ни усиленные обложения податями, ни политиканство тут ничем помочь не могут, пожалуй даже еще усилят зло, побеждать же его могут только истина и добро, образование и дружное согласие.

Д.И. Менделеев

Пророчество Егора Врангеля

Наивным идеалистам дореволюционной России.

"Отца я уже не застал. Он умер внезапно от разрыва аорты. В тот день он казался чем-то крайне встревоженным, под вечер зашел в комнату к моей сестре и, как бывало часто в последнее время, заговорил о России. «Эти идиоты ведут себя и всю страну к гибели. Она гниет на корню…» Он схватился руками за голову, и его не стало."

Николай Егорович Врангель "От крепостного права до большевиков."

Сказано это было Егором Врангелем в 1868 году. За 50 лет до Революции он почувствовал, что Россия идет не туда.
Барон Егор (Георгий) Ермолаевич Врангель (нем. Hans Georg Hermann von Wrangel; 1803—1868) — гвардейский офицер; действительный статский советник.

"Великий немой" против звукового кино

Раневская в своих воспоминаниях пишет:
"Вот какая я старая – умудрилась сняться даже в немом кино! А ведь верно – снималась в «великом немом», почему-то раньше об этом не задумывалась. Много пишут и говорят о том, что в период немого кино играли слишком экзальтированно, эмоции преувеличены, артикуляция и жестикуляция тоже. А вы попробуйте убрать звук у нынешних фильмов, и окажется, что большей частью игры просто нет. Актеров, особенно киноактеров, сейчас выручает звук, крупный план, музыка, декорации, все что угодно, чтобы отвлечь именно от отсутствия игры в кадре."


И действительно, получается, чтобы снять настоящее искусство, нужно снять фильм в начале в немом варианте, а потом еще раз со звуком. Видимо, это будет кино совершенно другого уровня. Но никто, конечно, сейчас так делать не будет. А было бы интересно.

Замки Европы и монастыри России

При сходном облике с православными монастырями феодальные замки Европы есть символ отчужденности человека от человека, в то время, как монастыри России есть символ молитвенного уединения ради преодоления этой отчужденности.

О фильме "Комиссар" Аскольдова

Собственно, правильно, что фильм положили на полку.
Фильм, снятый по рассказу Гроссмана, полностью исказил смысл рассказа. И даже сейчас является вредным. А дело тут вот в чем.

Аскольдов оставил только гроссмановскую оболочку, подменив своим содержанием.
Рассказ Гроссмана был напечатан аж при кровавом Сталине. Как же это могло случиться? А все потому, что рассказ заканчивается так:

"Магазаники видели, как по улице вслед курсантам бежала женщина в папахе и шинели, на ходу закладывая обойму в большой тусклый маузер.
Магазаник, глядя ей вслед, произнес:
-- Вот такие люди были когда-то в Бунде. Это настоящие люди, Бэйла. А мы разве люди? Мы навоз.
Проснувшийся Алеша плакал и бил ножками, стараясь развернуть пеленки. И придя в себя, Бэйла сказала мужу:
-- Слышишь, дите проснулось. Разведи лучше примус, надо нагреть молоко.
Отряд скрылся за поворотом улицы. "

Напомним, что БУНД - еврейская организация, которая после некоторых колебаний поддержала Советы.

Аскольдов убирает из рассказа политическую подоплеку действий Магазников, подменяя ее так называемыми "общечеловеческими ценностями" - женщина должна
не воевать, а рожать и воспитывать детей, носить их крестить в церковь и т.д. и т.п.

В результате такой подмены действия Вавиловой полностью обесцениваются и приобретают отрицательный, антинародный оттенок. Она бросает ребенка и уходит воевать за
"светлое будущее", за чистую абстракцию, которую никто никогда не увидит.
Не случайно в фильме совсем не показаны белые, поляки и т.п. , т.е. те "враги", ради борьбы с которыми, Вавилова бросает дитя и идет на смерть.
Красноармейцы бегают по пустыне и воюют с воздухом, с бесплотными духами. Зато в семье Магазников кипит настоящая жизнь, которая этой борьбе с бесплотными
духами противопоставлена.

Фильм рисует нам бесчеловечную русскую"кукушку" с абстрактной идеей в голове, идеей, которая висит в вакууме и не опирается ни на что.
Представить русскую деревенскую девку в 100% случаях вышедшую из многодетной семьи, и не имеющую никакого представления о детях, - невозможно.
Почему бы Гроссману в главные героини не поставить какую-нибудь Розалию Землячку, а в качестве "принимающей стороны" простую русскую крестьянскую семью?
Это вполне соответствовало бы исторической реальности.
В общем, получился артхаусный антирусский, вредный фильм.
Неслучайно Аскольдов тепло принят нынче в Киеве со своим фильмом.

Отец барона П. Врангеля о крепостном праве

О крепостном праве

О крепостном праве люди, не знавшие его, судят совершенно превратно, делая выводы не по совокупности, а из крайних явлений, дошедших до них, и именно оттого дошедших, что они были необыденны. Злоупотребления, тиранства — все это, конечно, было, но совсем не в такой мере, как это принято представлять сегодня. Даже и тогда, во времена насилия и подавления самых элементарных человеческих прав, быть тираном считалось дурным и за злоупотребления закон наказывал. И если не всегда наказывал, то, по крайней мере, злоупотребления запрещал. Жизнь крепостных отнюдь не была сладкой, но и не была ужасной в той мере, как об этом принято писать сегодня. Ужасной она не являлась, впрочем, только потому, что в те темные времена народ своего положения не осознавал, воспринимая его как ниспосланную свыше судьбу, как некое неизбежное, а потому чуть ли не естественное состояние. Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу.
Я не оговорился, употребляя выражение «крепостной режим» вместо принятого «крепостное право». Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жены у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у еще более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился 9*.
Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность. Режим этот держался на страхе и грубом насилии. Оплеухи и затрещины были обыденным явлением и на улицах, и в домах… Розгами драли на конюшнях, в учебных заведениях, в казармах — везде. Кнутом и плетьми били на торговых площадях, «через зеленую улицу», т. е. «шпицрутенами», палками «гоняли» на плацах и манежах. И ударов давалось до двенадцати тысяч. Палка стала при Николае Павловиче главным орудием русской культуры.
Я родился и вращался в кругу знатных, в кругу вершителей судеб народа, близко знал и крепостных. Я вскормлен грудью крепостной мамки, вырос на руках крепостной няни, заменившей мне умершую мать, с детства был окружен крепостной дворней, знаю и крепостной быт крестьян. Я видел и радости, и слезы, и угнетателей, и угнетаемых. И на всех, быть может и незаметно для них самих, крепостной режим наложил свою печать, извратил их душу. Довольных между ними было много, неискалеченных — ни одного. Крепостной режим отравил и мое детство, чугунной плитой лег на мою душу. И даже теперь, более чем полстолетия спустя, я без ужаса о нем вспомнить не могу, не могу не проклинать его и не испытывать к нему ненависти.О крепостном праве
О крепостном праве люди, не знавшие его, судят совершенно превратно, делая выводы не по совокупности, а из крайних явлений, дошедших до них, и именно оттого дошедших, что они были необыденны. Злоупотребления, тиранства — все это, конечно, было, но совсем не в такой мере, как это принято представлять сегодня. Даже и тогда, во времена насилия и подавления самых элементарных человеческих прав, быть тираном считалось дурным и за злоупотребления закон наказывал. И если не всегда наказывал, то, по крайней мере, злоупотребления запрещал. Жизнь крепостных отнюдь не была сладкой, но и не была ужасной в той мере, как об этом принято писать сегодня. Ужасной она не являлась, впрочем, только потому, что в те темные времена народ своего положения не осознавал, воспринимая его как ниспосланную свыше судьбу, как некое неизбежное, а потому чуть ли не естественное состояние. Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу.
Я не оговорился, употребляя выражение «крепостной режим» вместо принятого «крепостное право». Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жены у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у еще более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился 9*.
Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность. Режим этот держался на страхе и грубом насилии. Оплеухи и затрещины были обыденным явлением и на улицах, и в домах… Розгами драли на конюшнях, в учебных заведениях, в казармах — везде. Кнутом и плетьми били на торговых площадях, «через зеленую улицу», т. е. «шпицрутенами», палками «гоняли» на плацах и манежах. И ударов давалось до двенадцати тысяч. Палка стала при Николае Павловиче главным орудием русской культуры.
Я родился и вращался в кругу знатных, в кругу вершителей судеб народа, близко знал и крепостных. Я вскормлен грудью крепостной мамки, вырос на руках крепостной няни, заменившей мне умершую мать, с детства был окружен крепостной дворней, знаю и крепостной быт крестьян. Я видел и радости, и слезы, и угнетателей, и угнетаемых. И на всех, быть может и незаметно для них самих, крепостной режим наложил свою печать, извратил их душу. Довольных между ними было много, неискалеченных — ни одного. Крепостной режим отравил и мое детство, чугунной плитой лег на мою душу. И даже теперь, более чем полстолетия спустя, я без ужаса о нем вспомнить не могу, не могу не проклинать его и не испытывать к нему ненависти.

Н.Е. Врангель